your only trouble is you

Есть у меня знакомый мальчик, сколько там ему, 21, 22? Красивый мальчик, карие глазищи и ( целый сонм совершенно отвратительных качеств... )

Нучо, мы это сделали.

Пока я моталась за буклетами для выставки в Краснодаре, и карандашом для глаз (без последнего теряют смысл не только буклеты, но и сама выставка), жена, решив, что нам как-то не достаёт печалей, купила порося. Девочку. Лиловую девочку с рубиновыми глазами.

Я вам не скажу, как она её назвала. Кроме шуток, тут лучше промолчать. В том, что касается выбора имён будущим детям, мужчина заведомо обречён на проигрыш. Одна моя подруга, выйдя замуж за англичанина и, немоного погодя, собравшись рожать, повторила в рамках отдельно взятой конуоллской квартиры историческую битву при Ватерлоо. В итоге сына назвали Энтони Саймон. Антон Семён, ага. Вот и я в выборе данного конкретного имени права слова не имела. Потому что пока жена покупала клетку, сено и шила свинье гамак, я пила вино с куртуазными маньеристами и ночевала по бабам.

Единственное, на что меня хватило в моём новом качестве молодого отца, так это попросить друга, сведующего в отцовстве поболе моего, составить для нас краткую инструкцию по эксплуатации морских свиней. Ниже привожу текст полученной инструкции:

Морские свиньи - ребята хорошие. Это очень любопытные, дружелюбные и коварные любители пожрать проводов в виниловой оплетке.

При соответственном уходе одна морская свинья по экстерьерным, сторожевым показателям, а также по обьему потребляемых кормов способна заменить собой ноль целых тридцать восемь сотых собаки средней величины. Однако по обьему производимого навоза на три корпуса опередит небольшого шотландского пони, имейте это в виду.

Надо отметить при этом, что навоз морских свиней формируется под давлением в десять атмосфер, не имеет запаха и выходит в виде твердых веретенообразных капсул.

Развеем устоявшиеся стереотипы о том, что морские свинки - медленные неповоротливые увальни: здоровая морская свинья обладает скоростью атакующего тигра, и вкупе с развитыми передними резцами и когтями способна превратить ночной поход ее хозяина в туалет в незабываемое приключение.

Морские свинки обожают гнездиться в норах и стараются создать нору из любого подручного предмета, чаще всего - из хозяйского одеяла. Устроив нору в постели хозяев, морские свинки первым делом принимаются осваиваться, а именно - гадить, поэтому очень вас в этом смысле предостерегаю. Линяет свинка круглый год, особенно сильно в следующие месяцы: январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, а также декабрь. На вашем месте брал бы короткошерстный образец, если вы, конечно, не планируете прясти кудель и вязать носовые платки, шапочки для плавания и зимние стельки. Шерсть морских свиней считается целебной и помогает при параноидальном гриппе, из-за чего поголовье этих млекопитающих и было практически истреблено в экваториальной части Мытищ в тринадцатом веке.
А в целом - очень неплохой образец домашней скотины мясных пород (по сведениям из китайских источников): бесшумные, отзывчивые, с хорошим аппетитом и в случае атаки убивают мгновенно, что спасает хозяина от долгих мучений.

Укутал белизной, как покрывалом свежим,

От домыслов чужих и посторонних глаз

Опавшую листву и мёртвых Белоснежек.

 

Баюкает сады внезапная зима,

Звучит в кости ствола её неместный говор.

И яблоком гнилым от яблони ума

Слетевший котелок покатится под гору.

 

Замёрзший дровосек играет в палача.

Горчат под языком отравленные зёрна.

А с виду голова осталась на плечах:

Мы потеряли суть, но сохранили форму. 

Затоплен и размыт осенний полдень полый.

Так тает первый снег. Смотри, бежит вода

С покосых книжных полок 

 

В аквариумах дач, в объятьях батарей,

Доверив их теплу конечности из флиса,

Мы кажемся себе то красным в серебре,

То рыбками Матисса

 

Сбивается в толпу и мокнет под дождём

Двуногое зверьё неведомой породы

Напитан темнотой, ноябрь гудит, взведён,

И целит в подбородок

 

Забыв, как засыпать с улыбкой на губах,

Рассматривая мир в просвет замочных скважин,

Я прячу ключ во рту и беззащитный пах

Под тонким трикотажем 

 

Любовникам моим делить меня во сне

И утро - по часам - не легче час от часа

И только ты один склоняешься ко мне

И просишь: Не печалься

Я не знаю, кто чем обыкновенно занимается на даче, а мы просыпаемся после полудня, до вечера едим и прыгаем в снегу босиком, а когда стемнеет, идём разведывать местность. Дом-музей Пастернака на соседней улице оказался закрыт, поэтому туда мы отправимся завтра утром, по будильнику, а вот дом Чуковского пришлось поискать. Дорогу решили спросить в «Доме творчества», на территории которого единственная горящая вывеска на всю местность – ресторан «Дети Солнца». В сам ресторан мы сунуться не решились: всё, что вблизи Солнцева носит однокоренное название, скрывает в себе потенциальную угрозу. Спрашиваем на КПП, молодой пузатый охранник в камуфляжке разводит руками: «Я тут новенький». На выходе с территории нас догоняет мужчина в кепке и тяжёлом кожаном плаще, выглядящий как самый натуральный писатель, как Писатель даже. На вопрос «А где тут Чуковского дом?» он вызывается нас проводить. Дом Чуковского оказывается на улице Серафимовича, сразу после детской библиотеки корнеева имени. В доме оказывается мероприятие. Мы входим, тихонько снимаем верхнюю одежду, садимся в уголке: Наташка в мужской футболке Esquire c цитатой Корлеоне «Будь я всесилен, я явил бы больше милосердия, чем Господь» на груди, я в её зелёном колючем свитере, жена в подвёрнутых от сырости джинсах.

Присутствуют всё люди с высокими чистыми лбами и выхолощенной печалью в глазах. Речь их журчит, пальцы перебирают страницы. После первого же стихотворения, зачтённого господином в бороде со стальной сединой на прямой пробор, Наташка тянет меня за рукав, вращает глазами: «Но это же хуйня!» Мы с женой делаем непроницаемые лица, а Наташка, которая так не умеет, сердито ёрзает, стучит по коленкам, шепчет возмущенно мне в ухо. Мужчина с пробором и сидящая по левую руку от него женщина в коралловых бусах в три ряда и полкило серебряных перстней рассуждают о современной поэзии, о положении её, по князю Трубецкому, «между зверинцем и храмом». Мужчина продолжает читать. На строке про глаза возлюбленной, «красные, как маки», наш спутник наклоняется к нам: «Ага, крррасные такие, как у вампира». Дальше, тяжело развернувшись на стуле, подсаживается к пианино грузная девочка в платье в гусиную лапку. Девочка играет Баха, наклоняясь над пианино с таким плотоядным видом, будто хочет его съесть. Потом слово дают «представителю молодёжи». Представитель молодёжи с причёской и миной под Никоса Сафрнова скоро разменяет четвёртый десяток. Он называет себя «Поэтом Русской Деревни», в которой жил последний год: ранее из-за успехов в карьере и общественного признания вдохновение покинуло его и он уехал в эту самую «русскую деревню» на три дома «валить сосны, ловить рыбу, словом, делать всё, чтобы выживать». Поэт русской деревни читает стихи про чёрного ворона и валенок без пары. Наташка подпрыгивает на стуле и дымится затылком. Я повторяю про себя: «я – из зверинца, из зверинца я». Далее следуют рифмы а-ля «игра/дна» и образы из ряда «синий, как небо, лик». В перерыв, когда компания собирается накрывать чай и хозяйка дома говорит нам, что будет много вкусного, мы спешно втискиваемся в куртки. Выходим. Наташка матерится, жена со спутником ржут, я курю. Мы доходим до перекрёстка. Спутник, остановившийся в «Доме творчества», представляется как бывший канцлер-инквизитор куртуазных маньеристов. Заходите в гости к нам, говорим, у нас водка есть. Отказывается, слава Богу. Яндекс опознает его не только как канцлера-инквизитора, но и как одного из главных националистов России.

Кто куда, а мы взяли мотыля и пошли на реку тёплую пижаму и бутылку водки, презентованную коллегами из Киева (жена взяла ещё сопромат), и поехали в Переделкино. Жить в ближайшие выходные будем где-то между домом-музеем Пастернака и домом-музеем Чуковского, так что, Лёшо, про могилу Бориса Леонидовича ты как в воду глядел… После пятой, не исключено, пойдём искать чудо-дерево, которое, как я полагаю, находится как раз где-то в районе той самой ул. Тренева, которой не знает ни гугл, ни яндекс, а знает только вот эта дореволюционная карта:

Чацкий стоял у окна и сосредоточенно вглядывался куда-то вдаль. Ни один мускул лица не выдавал внутреннего напряжения. Казалось, что его сознание было очень и очень далеко от тела.
- Осталось десять минут, - робко промолвили часы.
- Да, десять минут, – повторил Чацкий, очнувшись от оцепенения.
Пройдясь по комнате, он растормошил волосы, остановился и закрыл лицо ладонями. Тишина накрыла комнату. Чацкий стоял и вслушивался, как размеренно тикали часы на стене и, потрескивая, на подоконнике росли кактусы.
- Семь минут, - раздалось со стороны тиканья. Чацкий вздрогнул.
( - Чего орёшь, блядь? Слышу. )

А от того, который вчерашний, как будто срезано пол лица

А нам и третий - не лишний, сгодится свечу держать

А губы - черная вишня, что брызнет, если нажать

И небо с краю сквозит прорехой, и солнце в ней

И если душишь кого - то нехуй, души сильней

Пока сама не зайдёшься кашлем, не пустишь из горла сок

Ну, башня, подумаешь тоже, башня... Нормально всё.

I: - Я ему объясняю: Это жадность. Тебе, например, нравится даже его манера снимать носки. Думаешь: как же я всё это кому-то отдам. Понимаешь, что это конец, а жадность так и душит.
II: - Ну да. Или вот, например, манера передвигаться - абсолютно бесшумно, при росте под 190. А еще он так красиво ел... ...Хотя, знаешь, больше всего мне было бы жалко, если бы от меня уплывал бюджет штук в 20. Он мог бы создавать жуткий шумовой фон, курить в квартире, жрать руками. Но мне было бы его так жалко, что я бы все волосы на себе повыдирала.
I: - Ага, и на нём заодно.

Потихоньку отсматриваю программу Амер Феста, который две недели как прошёл в «Формуле Кино», а у меня еще в самом разгаре. На очереди “The Girlfriend Experience” Содерберга с Сашей Грей за рамками привычного амплуа (про это самое амплуа я умолчу. Кому любопытно, забейте в поисковик Sasha Grey, вам всё наглядно продемонстрируют), “Shrink” c дражайшим Кевином Спейси, Робином Уильямсом и бог знает кем еще, “The Informers” с роскошным паноптикумом: Торнтон, Бэсингер, Рурк, Райдер, а в сценаристах и вовсе Брет Истон Эллис. Кроме амерфестовских отыскала “My Blueberry Nights” («Мои черничные ночи») Кар Вая, и совершенно охренительный (must-see!) “OldBoy” Чхан Ук Пака (гран-при в Каннах, 2004. Второй фильм из трилогии. Первый – “Sympathy For Mr. Vengeance” – я пока не осилила. Третий – “Sympathy For Lady Vengeance” – внимания не стоит). Увы, не могу найти «Жажду» того же Пака и “The Limits of Control” Джармуша. Триера с его «Антихристом» - в жопу: начал за здравие, а закончил, как всегда, кровью, спермой и соплями. А вот про «Частную жизнь Пиппы Ли» (“The Private Lives Of Pippa Lee”), пожалуй, можно отдельно.

Робин Райт Пенн с растерянным взглядом, Киану Ривз с чернильной иконой во всё пузо, Вайнона Райдер с её попыткой вскрыть вены безопасной бритвой (беспримерная по сюжету овца), Джулианна Мур в растянутой трикотажной майке и боксерах, и, разумеется, Моника Белуччи, её сиськи, платья и маленький чёрный пистолет. При просмотре М.Б. мне всегда вспоминается тётя Оля из моего детства. Тётя Оля была всем тётям тётя: девчонки из нашего двора облепляли тётю Олю плотной стайкой, стоило ей выйти из подъезда, чтобы позвать домой гонявшую с нами дочку. Из подъезда тётя Оля выходила в тяжеленных украшениях из жёлтого золота, явно европейского происхождения, и костюме шанелевского кроя. У тёти Оли были длинные иссиня-чёрные волосы, загорелые ноги от самой шеи, белуччины сиськи и густые чёрные стрелки над ресницами. В начале 90х в этой своей узкой бледно-голубой юбке и таком же жакете, высоченная тётя Оля с её лодыжками, талией и ключицами была прекрасна неебическим, совершенно несоветским образом. Наши матери до сих пор умиляются, вспоминая, как мы по очереди теребили тётю Олю за юбку, и, задрав подбородки, тянули: «Вы такаааая красииивая!» Впрочем, даже если вам не встречался в вашей жизни никто хотя бы отдалённо напоминающий тётю Олю или Монику Белуччи, фильм всё равно посмотрите, занятный.

- Я выпрыгну, - говорит она, и прячет глаза, и вдруг срывается с места: free run между людей, читающих, жующих, склонившихся над кроссвордом, уставившихся в окно, несколько метров до двери в тамбур, где он, конечно, её догоняет, она заламывает руки, локти дрожат, слабость в коленях, костяк становится мягким, непослушным, он доводит её до секции, толкая в спину тяжёлое тело (…так легко было поднимать её на руки, нести от плиты до кушетки, пока Анна Васильевна в городе), крепко обнимая за плечи, сажает на нижнюю полку, она подбирает ноги долго, неуклюже, ложится, отвернувшись к стенке. Вагон под ней раскачивается и гремит, горло наливается кислым, она блюёт водой и съеденным на вокзале пирожком с картошкой, он стоит, прислонившись к мусорной тумбе напротив выхода из туалета, чтобы не выскочила.

Они уезжали взасос (тополиный пух по перрону, духота в вагоне, запереться в сортире, чтобы вставил по-быстрому), а на обратном пути он решил, что пора закругляться. Те же белые клочья на асфальте, над которыми, присев у парапета, мальчишки чиркают спичками, и в вагоне так же нечем дышать, а ей просто нужно было вдохнуть, и поэтому она бежала. Он снял с подножки её сумку, но не подал руки.

«Мы у тётки её жили. Я тогда понял, что никогда не смогу так. Она мне закатывала по малейшему поводу, тооолько в сторону посмотрю. Каждый день на пляже – скандал.» С первой женой он жил в отдельной квартире. Пятиэтажка, красный кирпич, глухая улица в самом центре, куда я никогда не заходила. Всякий раз, как мы проезжали мимо, он показывал пальцем в лобовое: «Вон там.» Отдельная квартира не спасла. С каким ты был, с таким ты и остался.

Мне видно тонкие пальцы той девочки у него в паху, и как он несёт её от кухни до спальни, в точности так, как через 20 лет носил меня: её лодыжки у него на пояснице. С той разницей, что я не умела катать истерики, волосы у неё были короче и темнее, а свои я подвязывала в хвост белым шарфом с вышитым по краю «Nec Plus Ultra». Нам обеим было по 20.